Кабанова М.Л. Православная философия В.Д. Кудрявцева-Платонова и святоотеческая традиция // VI-е Приморские образовательные чтения памяти свв. Кирилла и Мефодия. – Владивосток: ДВГУ, 2007. С. 43-46

   В.Д. Кудрявцев-Платонов, профессор Московской Духовной Академии XIX века принципиально позиционировал свою систему как теистическую. И хотя в текстах философа явные апелляции к христианству встречаются редко, он доктринально опирается, в первую очередь, именно на библейскую и святоотеческую религиозно-философскую традицию.

   С большим уважением воспитанник школы «верующего разума» относится к книгам священного писания христиан и является знатоком их содержания и толкования. Начало написания древнейших текстов Библии (Книги Бытия) по разным источникам относят от XVI до XII в. до н. э. [1, 31; 2, 15-22]. Но для Кудрявцева-Платонова книга Бытия – древнейший памятник письменности человечества вообще или, хотя бы несравненно более достоверный источник по своим историческим указаниям, чем все остальные тексты и данные [3, 9]. Так, например, исходя из текста книги Бытия, Кудрявцев-Платонов отстаивает как непреложную истину то, что первым людям были свойственны не дикость и грубость, но «совершенство духа и тела», райское блаженство, исполненное «чистым познанием истинного Бога» благодаря «близости человека к Богу» [3, 9-10].

   Однако очевидно, что Библию он воспринимает не как единственное откровение, но как часть церковного предания. Священные тексты понимаются  сквозь призму комментариев отцов Церкви: Василия Великого, Амвросия Медиоланского, Августина Блаженного, Иоанна Златоуста и других [4, 17-21, 100; 5,  382; 6, 101]. Кудрявцев-Платонов несомненно читал тексты святых отцов восточного христианства, но, судя по всему, в издании на латинском языке, которым прекрасно владел.  Ссылок же на оригинальные тексты нами не обнаружены. Oбщеизвестен тот факт, что в духовно-академическом образовании в течение нескольких веков преобладали латинские традиции и диктат латинского языка, в то время как греческая культура была представлена достаточно слабо.

   К святоотеческому наследию Кудрявцев-Платонов относится с пиететом, но чаще всего разноречивых мнений отцов по поводу философских вопросов не приводит. Кажется, что он перечисляет мнения откровения или приближенные к таковому, предоставляя читателю присоединиться к любому, особенно если это мнения о сфере чисто теологической – бытие мира духов [5, 382]. Эта сфера, с его точки зрения, философии не только недоступна, но и опасна в плане увлечения произвольными «фантастическими измышлениями» на манер гностиков и неоплатоников. Христианский неоплатонизм в духе «Ареопагитиков» Кудрявцев-Платонов  практически не упоминает и совсем не анализирует. В наибольшем количестве он ссылается на мнения отцов церкви в самом раннем своем произведении «О происхождении рода человеческого» [4, 21].

   Сятоотеческая традиция в православии по воздаваемому ей почету, в принципе, возвышается над статусом простых комментариев к Библии, но наравне с догматами и таинствами становится близка по значению к божественному откровению. Для философа указанные богословы важны, так как свидетельствуют о мире сверхъестественном, не доступном для рационального и эмпирического исследования. И вроде бы в этом смысле они не должны были пересекаться, но именно позицию отцов Кудрявцев-Платонов взял за образец для подражания.  В решении проблем сосуществования мирских и религиозных ценностей, языческой и христианской мудрости, примирения Бога и мира он следует принципам «капподакийского синтеза», без которого не было бы того христианства, которое мы имеем в наши дни. Именно в классической патристике он находит защиту и опору для философского мышления [7, 37, 116]. При этом, на наш взгляд, философ проявляет доверие не авторитету, а доводам разума, чем в очередной раз подтверждает свой философский статус [8, 119]. Вся патристика классического периода (IV век) пронизана осознанием разумности мироздания, его «логосности», доступной для познания человеческой логике.  И это – одна из исходных идей «трансцендентального монизма».

   В первые века нашей эры, не отрицает Кудрявцев-Платонов, имела место борьба христианских начал не только с язычеством, но и с философией. Позже, когда остыл пыл борьбы с язычеством, философии было отдано подобающее место в образовании. Философия была признана помощницей в деле раскрытия богословской истины, но это место она «заняла под тяжелым условием отречения от своей свободы и самостоятельности. Как скоро это условие нарушалось, прежняя вражда против неё возбуждалась снова и сопровождалась часто тяжелыми последствиями для свободы мышления.

   Тем не менее, мы видим у Кудрявцева-Платонова идеализированное представление о первоначальном этапе развития христианской догматики. Христианство, по его словам, «не имело никакой нужды в языческой философии для образования своего вероучения и ничем не заимствовалось от неё», «оно совершенно самостоятельно решило все вопросы древнего миросозерцания, в какой мере они касались религии» [6, 290]. Тем не менее, для современной науки влияние античности на христианское богословие в ряде фундаментальных идей очевидно. 

   И святоотеческая мысль, как считают современные исследователи, решая проблемы вероисповедания уточняя и конкретизируя смысл откровения, принесла новые идеи, ассимилированные позже светской мыслью [9, 6-7].  И всё-таки стержнем этого мировоззрения является взгляд на мир с позиции Абсолюта и его проявлений в мире. Любая частность, событие индивидуальной или космической истории рассматривается по тому, как оно отразится в вечности. Это свойство присуще любому глубокому религиозному мироощущению [10, 379-381].

   Но существенное отличие христианства от других религий состоит в почитании «неслитного и нераздельного» воссоединения божества и человека в рамках одной цельной личности Иисуса Христа. Кудрявцев-Платонов ортодоксален в признании этого догмата, но в его трудах мы не найдем тех мистических мотивов, эмоциональных и глубоко личных переживаний, связанных с чувством вины за грех мира, подражания Искупителю, страхом перед наказанием в будущей жизни и прочих проявлений иррациональной стороны религиозного опыта. Его опыт рационален и выражен не в практических прозрениях и наставлениях, как в аскетической литературе, а в общеобязательных и общепонятных положениях, которые оставляют место для свободного поиска и выбора. У православных верующих и исследователей данная особенность часто именуется недостатком. Но Кудрявцев-Платонов никогда и не претендовал на роль пророка или святого, но только философа, и четко проводил границу между тем, что мы можем знать и тем, во что можем верить. Что касается фигуры Христа или догмата о троичности Бога, то, действительно, трансцендентальный монизм Кудрявцева-Платонова в большей степени теоцентричен и монотеистичен, чем христоцентричен или тринитарен. Боговоплощение в системе играет роль только в контексте исторического развития человечества. Здесь время рождения Христа – этап наихудшего нравственного и умственного состояния человечества. И только после пришествия Христа начинается движение человечества к совершенству, его прогресс в духовно-религиозном аспекте [4, 264]. В то же время в других аспектах его концепции Христос не упоминается, во-первых, из-за сверхъестественности проблем христологии и тринитарности; во-вторых, сами религиозные догматы  содержат в себе противоречия, необъяснимые логически, но удовлетворяющие именно религиозным стремлениям человека. Христианство полостью соответствует нравственным и иным духовным потребностям человека [8, 105, 184; 7, 125], но философского учения от пришествия Христа ожидать нельзя, не это была его цель [6, 290].

   С другой стороны, Кудрявцев-Платонов, стремясь к воссоединению с помощью Абсолюта просто-таки рассыпающегося мира, избегает лишних дезинтегрирующих факторов в самом «первоначале». Философ стремится к выражению своего теистического мировоззрения в максимально простых и ясных формулах: есть всемогущий Бог и есть ограниченный мир. Такая простота действительно возвышает его над рамками родной конфессии, и позволяет, тем самым, перевести христианские истины на язык других религий, сделать последние понятными христианам и доступными для «преображения» высшей истиной. К этому необходимо приходит любая апологетика и по этому пути, на наш взгляд шли и отцы православной церкви. Значительное отличие от святоотеческой мысли создаёт несходство «преображаемого», интерпретируемого материала. У отцов была только античность и, отчасти, ближний восток, у духовно-академического философа – новоевропейская философия, географические и естественнонаучные великие открытия Нового времени. Но он видит и в средневековом богословии тенденции, присущие нашему времени – любовь к изучению природы и эмпиризм [8, 139].

   Итак, философ является последовательным теистом, признавая личность Бога и относительную самостоятельность мира. Христианство является одним из ярчайших проявлений теизма. С точки зрения православного мыслителя, христианская религия полностью удовлетворяла самым высоким нравственным запросам человеческой природы и потому влияние философии на нравственность была очень низкой. Неблагоприятным фактором является разделение теории от практики, науки от жизни. Знание удаляется от жизни становится кабинетным, в этом отношении средневековье даже проигрывает перед античной классикой [8, 184]. 

   Надо сказать, что Кудрявцев-Платонов не считает святоотеческие идеи в полном смысле философскими. Философский элемент здесь в том, что при объяснении истин веры, они приводили и доводы разума, и в спорах употребляли диалектический метод [6, 290-291]. Но в целом, они – свидетели откровения, с ними нельзя полемизировать как с философами.

   В системе Кудрявцева-Платонова патристика играет роль источника вдохновения для философа, указателя цели (соединение христианского богословия с достижениями науки) в то время как методология «трансцендентального монизма» опирается на новоевропейскую мысль.

        

ЛИТЕРАТУРА

1. Юнгеров П.А. Введение в Ветхий Завет. Кн.1. – М., 2003. С. 31.

2. Щедровицкий Д. Введение в Ветхий Завет. Книга 1. – М., 2000. С. 15-22. 

3. Кудрявцев-Платонов В. Д. Исследования и статьи по естественному богословию // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т. 2. Вып.2. C. 9.

4. Он же. Исследования и статьи по космологии и рациональной психологии // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т.3. Вып. 2.

5. Он же. То же // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т.3. Вып. 1.

6. Он же. То же // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т.3. Вып. 3.

7. Он же. Исследования и статьи по естественному богословию // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т. 2. Вып.2.

8. Он же. Исследования и статьи по введению в философию и по гносеологии // Соч.: В 3 т. – Сергиев Посад, 1892-1894. Т.1. Вып. 1-3.

9. Неретина С., Огурцов А. Времена культуры. – СПб., 2000. – 344 с. С. 6-7.

10.           Лосев А.Ф. Самое само: сочинения. – М., 1999.